НЕЗАБЫВАЕМАЯ ФОТОГРАФИЯ (Иоганнес Р. БЕХЕР) (перевод с немецкого)

НЕЗАБЫВАЕМАЯ ФОТОГРАФИЯ
(Иоганнес Р. БЕХЕР)

Лес. Виселица. К офицеру офицер
Теснится перед ней. И объектив
Всех уместил их в свой размер,
Зверей на снимке облик воплотив.

И руки гордо вытянуты вниз.
Бросает вызов мёртвый: «Знайте нас!»
Щит деревянный на груди повис.
Из леса тьмы – десятка волчьих глаз.

И, кажется, у мёртвого висит
С такою надписью колеблющийся щит:
«Я здесь убийц на фотографии собрал.

Чтобы никто из них не убежал,
Чтобы никто не мог улыбки зверя скрыть,
Здесь до суда их всех я буду сторожить!

ПЕРЧАТКА (Фридрих ШИЛЛЕР)

ПЕРЧАТКА
(Фридрих ШИЛЛЕР)

Перед клеткой огромной, на зрелища падкий,
Сидит в ожидании хищников схватки
Его величество сам,
Вокруг приближённые к трону,
И как украшенье балкону —
Венец из прекрасных дам.

Король одним пальцем знак подаёт, –
Дверь клетки открылась и вот
С опаской дверной проход одолев
Входит лев
И озирается вдруг
Вокруг,
Сладко зевает –
Сон отгоняет
Гривой встряхнулся
И потянулся
Вытянув лапы
Ложится на пол.

Король опять знак подаёт, горячится,
И враз распахнулась ещё одна дверь,
Где хищный зверь обитает,
Оттуда в диком прыжке
Тигр вылетает.
Как только льва замечает,
Он громко рычит,
Хвостом шевелит
Грозится на льва
Напасть
Ужасную скалит пасть
По кругу с опаской льва обходит,
Злобно рыча,
Потягивается, ворча,
И в сторонке ложится.

Снова король знак подаёт,
В третий раз открываются двери
Из них вырываются звери –
Два леопарда.
Отдавшись порыву,
Бросаются льву на гриву;
Лев отвечает ударом обоим
И страшным рыком; ушла война,
Опять тишина.
На полу же вдруг
Улеглись все в круг
Кошки, возбуждённые боем.

В разгаре звериной толкучки
С балкона падает вдруг
Перчатка с женской ручки
Прямо в звериный круг.

Рыцаря просит ехидно дама одна:
«Мой рыцарь, я знаю, что Вы
Любовь свою мне до дна
Отдать, как клялись, готовы,
Теперь подтверждение клятвы явите
Перчатку мою поднимите
И мне на балкон принесите.»

И рыцарь не медля бросается вниз,
Твёрдым шагом заходит в клетку,
Из ужасного круга зверей
Дерзко берёт перчатку эту.

С удивлением и страхом от этой драмы
Смотрят рыцари и благородные дамы,
Как спокойно перчатку он возвращает.
И тут раздаётся ему хвала,
Всех зрителей он восхищает.
Но не пряча любовный взгляд –
Как предвестник грядущих услад –
Фройляйн Кунигунда его встречает.
Получает перчатку в лицо она:
«Благодарность, дама, мне не нужна!»
И тут же её покидает.

Михаил Юрьевич Лермонтов «Парус» DAS SEGEL (перевод на немецкий)

Михаил Юрьевич Лермонтов

«Парус»

                   DAS SEGEL

Es schimmert weit ein einsames Segel
Am Horizonte fern am Meer.
Was sucht’s im blauen Meeres Nebel?
Was ließ es dort wo er kommt her?

Die Wogen spielen, Winde sausen,
Der Mast biegt sich vor Wind und knarrt.
O weh, kein Glück sucht es weit draußen,
Und nicht vor Glück flieht es derart!

Flut unter ihm wie ein Blinkwürme
Fällt goldner Strahl von oben hin.
Aber es sucht rebellisch Stürme,
Als ob die Ruhe wäre drin!

ЛЕШИЙ (Вольфганг ГЁТЕ)

ЛЕШИЙ
(Вольфганг ГЁТЕ)

Сквозь ветер и дождь спешит не гонец,
То скачет на лошади с сыном отец;
Он крепко ребёнка прижал к груди,
Домашний очаг их ждёт впереди.

«Мой сын, почему на лице твоём страх?»
«Отец, посмотри, там леший в кустах!»
«Не бойся, мой мальчик, то ночи обман,
Клубится в кустах осенний туман.»

«Прелестный ребёнок, иди ко мне!
Зачем тебе ночью скакать на коне?
С тобой на лужайке мы будем играть,
Подарки готовит тебе моя мать.»

«Отец мой, отец, разве ты не слыхал,
Что нá ухо леший сейчас мне шептал?»
«Не бойся, не бойся, мальчик мой,
То ветер шуршал сухою листвой.»

«Милый ребёнок, оставь ты коня,
Красивые дочки есть у меня;
Водят они ночной хоровод,
Каждая спляшет тебе и споёт.»

«Отец мой, отец, посмотри вперёд,
Там лешего дочки ведут хоровод.»
«Я вижу, сынок мой, я вижу: там в ряд
Старые пни на болоте стоят.»

«Мил очень ты сердцу, малыш, моему;
Тебя в моё царство я силой возьму.»
«Отец мой, отец, он хватает меня!
Он сделал мне больно, он тащит с коня!»

Стонет мальчишка, в смятенье отец,
Но вот уже дома они наконец;
Не сразу заметил отец впопыхах,
Что мёртвого сына держал на руках.

СТОЙКА НА РУКАХ ПОД ЛОРЕЛЕЮ (Эрих КЭСТНЕР)

СТОЙКА НА РУКАХ ПОД ЛОРЕЛЕЮ
(Эрих КЭСТНЕР)

Действительный случай

Прекрасна, как все прочие феи,
На скале была, как на стуле.
И шкиперы, вытянув шеи,
В Рейн от чар Лорелеи тонули.

Меняемся мы. Меняются кормчие.
Рейн регулируют, плотина стоит.
Время проходит. Мы не гибнем как прочие,
От того, что блондинка причёской шалит.

И всё ж хотят, потомкам в назидание,
Героями из тех времён побыть.
Каким бы древним ни было предание,
Но что-то из него стремятся повторить.

Недавно на скале под Лорелею
Гимнаст проделал стойку на руках!
Из всех судов взывали к дуралею,
Когда стоял он так почти что в облаках.

Над Рейном на скале судьба его настигла
Крестом неплотским, с радостью в чертах.
Его спросили, что его подвигло?
Он был герой. Он понял это так.

Лучом последним вечер скалы полнил.
И тут печалью глаз мутиться стал.
Гимнаст о Лорелее Гейне вспомнил.
Сорвался вниз. И шею он сломал.

Он умер, как герой. Хоть не в борьбе с врагами.
И стойка на руках судьбой озарена.
А смерть за миг с парящими ногами –
Не слишком непомерная цена!

П.С. Ещё момент. Героя не осудим –
Семья оставлена избранником самим.
Как и его, семью жалеть не будем,
Ведь только павшие герои ценны людям,
Все пережившие не интересны им.

ЛОРЕЛЕЯ (Генрих ГЕЙНЕ)

ЛОРЕЛЕЯ[1]
(Генрих ГЕЙНЕ)

Со мною сталось такое:
Душа печалью полна;
Мне не даёт покоя
Старая сказка одна.

Прохладно. День вечереет.
Рейн воды спокойно несёт.
Вершина горы пламенеет,
Закат ей лучи свои шлёт.

Прекрасная дева младая
Сидит на вершине той.
Одежда на ней золотая,
И гребень в руке золотой.

Пряди волос золотые
Под песню чешет она.
Песни слова непростые,
Мелодия всюду слышна.

Гребец, отдавшись стремнине,
Не видит вокруг ничего;
Поющей красоткой к вершине
Прикованы взоры его.

Подводной скалы не минет
Гребца того утлый чёлн.
Знаю, в пучине сгинет
От чар Лорелеи он.

[1] Имя сказочной волшебницы и обольстительницы по названию скалы Лур-лей.

ЖЕНЩИНА (Генрих ГЕЙНЕ)

ЖЕНЩИНА
(Генрих ГЕЙНЕ)

Любили друг друга они с давних пор,
Была озорница она, он был вор.
Делишками вора она не смущалась,
Бросалась в постель и смеялась.

В бурном веселье день проходил,
Ночь – у вора на милой груди.
Когда вор в тюрьме оказался,
Никто, как она, не смеялся.

Он ей передал: «Приди ко мне,
Не мила мне жизнь без тебя в тишине,
Она без тебя поломалась.»
В ответ она только смеялась.

В шесть утром вора казнили,
В семь в землю его опустили;
В восемь она наслаждалась
Красным вином и смеялась.

ГОРНЫЙ ШЕЛЬМЕЦ (Генрих ГЕЙНЕ)

ГОРНЫЙ ШЕЛЬМЕЦ
(Генрих ГЕЙНЕ)

На Рейне город Дюссельдорф.
Там герцог в замке роскошном
Бал-маскарад даёт при свечах;
Музыка в раже истошном.

Сама герцогиня танцует там,
Смеётся, склонив головку;
Партнёр её в танце – стройный франт,
И вежливый он, и ловкий.

Из чёрного бархата маска его
Дружеский взгляд скрывает.
Один только глаз, как кинжала блеск
Из бархатных ножен сверкает.

Восторгом взрывается бал-маскарад,
Когда оба в потоке вальсов
Проносятся мимо ряженой толпы
С шутливым щёлканьем пальцев.

Трубы врываются, как водопад,
Бас шутовской наступает.
Но танец кончается наконец,
И музыка замолкает.

«Светозарная женщина, дай мне уйти,
Пора мне домой отправляться.»
Герцогиня смеётся: «Нужно мне
До лица твоего добраться.»

«Светозарная женщина, отпуск мне дай,
Я рыцарь смерти и ночи.»
Герцогиня смеётся: «Получишь тогда,
Когда загляну в твои очи.»

Мужчина настойчив, от женщины он
Лицо упрямо скрывает.
Наконец герцогиня маску его
Дерзкой рукой срывает.

«Из горной области это палач!»
В зале толпа закричала
В страхе большом – герцогиня теперь,
Конечно, к супругу примчала.

Герцог умён, он позор смягчил,
Благородство явив поколений.
Извлёк сверкающий меч и сказал:
«Пади предо мной на колени!»

Тебя ударом меча своего
Я сделаю рыцарем чести.
Ты шельма, значит ты господин
И горный шельмец – всё вместе.»

Так в благородные вышел палач.
Воспетый в легендах и сагах,
На Рейне род шельмецов процветал,
Что в каменных спит саркофагах.

НЕВОЛЬНИЧИЙ КОРАБЛЬ (Генрих ГЕЙНЕ)

НЕВОЛЬНИЧИЙ КОРАБЛЬ
(Генрих ГЕЙНЕ)

Владелец груза Мингеер ван Кок
Расчётами занят в каюте.
Он калькулирует свой товар
И прибыль с него в валюте.

«Хорош каучук и перец хорош,
Слоновая кость есть тоже.
Есть в трюме моём золотой песок,
Но чёрный товар дороже.

Шесть сотен негров выменял я
На берегах Сенегала.
Я бусы щедро неграм дарил,
И слава за мной шагала.

Я им на обмен давал алкоголь,
Ножи им давал, иголки,
Восемьсот процентов буду иметь
За половину выживших только.

Если даже три сотни их
Доставлю в Рио-Жанейро,
За негра по сотне дукатов мне
Заплатит Гонзалес Перейро.»

Тут вдруг хозяин Мингеер ван Кок
Был вырван из хода мыслей;
В каюту вошёл корабельный хирург,
Доктор его ван дер Свиссен.

Худой, как щепка, костлявый хирург,
Нос в бородавках красных.
«Ну, водный фельдшер, ответствуй мне,
Как дела моих негров прекрасных?»

Доктор спасибо сказал за вопрос,
Затем сообщил ван Свиссен:
«Сегодня ночью мёртвых процент
Значительно норму превысил.

В среднем за день умирало два,
Сегодня же умерло семь –
Четыре мужчины, три женщины, я
Опасность предвижу всем.

Я трупы исследовал тщательно, ведь
Шельмы коварства полны,
Прикинутся мёртвыми, чтобы их
Сбросили с судна в волны.

С мёртвых я снял потом кандалы,
Я делаю это привычно,
Сбросить в море трупы потом
Утром велел как обычно.

Я сразу увидел в морской воде
Акул целую стаю.
Чёрное мясо так любят они, –
Я неграми бестий питаю.

Вслед за судном плывут они
С тех пор как мы подняли снасти.
Залах трупов бестий влечёт,
У хищниц оскалены пасти.

Забавно на них с корабля смотреть.
Как хищники трупы терзают!
Голову этот, ногу другой,
Тряпки тоже глотают.

Всё проглотив, резвятся они
Вокруг нашего судна.
Глядят на меня, словно хотят
Сказать спасибо подспудно.»

Ван Кок, вздохнувши, прервал его:
«Как мне смягчить убыток?
Как мне смертность чёрных унять,
Может быть, с помощью пыток?»

«Они сами виновны – врач возразил –
В растущем количестве мёртвых,
Они задыхаются в трюме своём,
В своих испарениях спёртых.

Меланхолии тоже в этом вина,
Умирать и от скуки будут.
Станут на палубе танцевать –
Болезни свои забудут.»

Ван Кок воскликнул: «Хороший совет!
Мой верный водный целитель,
Умён, как Аристотеля
Александра учитель.

Очень умён тюльпанный король
В Делфте, тюльпаньей столице,
Но разум его слабей твоего
И близко с твоим не сравнится.

Музыку! Музыку! чёрным здесь,
На верхней палубе, танцы устрою,
А кто ликовать не захочет, тех
Плетью от грусти прикрою.

Из голубого неба-шатра
Тысячи звёзд сияют,
Они с любопытством смотрят вниз,
Где чёрные люди гуляют.

Их взгляды к морю устремлены.
Его простор бесконечен;
Со вспышками фосфора рокот волн
Сладостен и беспечен.

На судне невольничьем нет парусов –
Отложено их крепленье.
Но верхняя палуба освещена, –
Там негры дают представленье.

На скрипке играет штурман. Кок
Насилует бедную флейту.
Юнга что силы бьёт в барабан,
Доктор предан кларнету.

Не меньше сотни негров кружат,
Каждый скачет, смеётся
Словно помешанный; с каждым прыжком
Звон кандалов раздаётся.

Самозабвенно топчут они
Палубу в бурном восторге.
Есть в этом буйстве под музыку в них
Что-то от диких оргий.

Палач на палубе правит бал.
Он ударами плети
Медлительным бодрости стимул даёт,
Чтоб негры резвились, как дети.

Сильна какофония звуков была!
Шум привлёк из глубин чудовищ –
Монстров, что спали в своей среде,
В своих пещерах то бишь.

Ещё не очнувшихся толком от сна
Сотни акул приплыли.
Они таращились на корабль –
В недоумении были:

Для завтрака время ещё не пришло.
Они удручённо зевают,
В разверзнутых пастях страшных зубов
От негров отнюдь не скрывают.

Спектакль на палубе дальше идёт.
Звёзды с небес свисают.
От нетерпенья акулы за хвост
Сами себя кусают.

Я думаю, музыка им ни к чему
Как хищникам вне закона.
«Не любящим музыку не доверяй», –
Говорит поэт Альбиона.

Звучит какофония дальше в ночи
И танцы купцу на потребу.
Мингеер ван Кук молитву творит,
Воздев свои руки к небу;

«Ради Христа сохрани, Господь,
Чёрные жизни эти!
Они грешат, но ведь знаешь ты,
Они все глупы, как дети.

Сохрани им жизни ради Христа,
Который всех любит очень!
Ведь если останется меньше трёхсот,
Гешефт мой будет испорчен.»

Генрих ГЕЙНЕ, ГРЕНАДЁРЫ (Перевод)

Генрих ГЕЙНЕ

ГРЕНАДЁРЫ

Во Францию два гренадёра
Из снежной России брели,
В русском плену они были,
Надежду на жизнь обрели.

В Германии оба узнали:
Стране их удар нанесён.
Разбито последнее войско,
А сам император пленён.

Несчастные плакали оба.
Один из них, горем убит,
В слезах поминал свою рану:
«Как старая рана болит!»

«Ах, друг, наша песенка спета,
С тобой умереть бы мне тут,
Но дома жена моя, дети,
Они без меня пропадут».

«Что мне жена, что мне дети!
Их часто теряем в войну.
Пускай подаяния просят,
А мой император в плену!

Исполни, брат, мою просьбу:
Коль сочтены мои дни,
Возьми моё тело с собою,
Во Франции захорони;

Почётный крест мой на ленте
Положи ты на сердце моё;
Поясом оберни мою саблю,
А в руну вложи ружьё.

Так тихо хочу лежать
И слушать деревьев ропот,
Пока не услышу пушечный лай,
Ржанье коней и топот.

Когда император над могилой моей
Под звон мечей проскачет опять,
Тогда из могилы восстану я
Моего императора защищать!»